Меня в нём потряс снег. Его там очень много на каждой странице, и всё, что в снегу происходит, очень красиво. Согласитесь, зима -- гораздо более русское время года, чем весна. На всех картинах русских художников про весну обязательно снег. А в ботичеллевой «Весне» никакого снега. Снег на каблучках у гимназисток, на штыке у часового, и на егобобровыйворотник.
Земля наша проклята вместе с нами, поэтому дождь, слякоть и отсутствие горячей воды. Но потом будет вечная весна, как у Валерия Ободзинского, только ещё прекраснее. А снега совсем не будет. Это я прочла у какого-то грека. Они там, в Афинах, очень бояться снега. А мне вот жалко снега. Может быть, грек ошибся?
Ещё в романе «Доктор Живаго» меня потряс конец. Обычно как кончается -- либо автор придумывает, либо читатель додумывает. А в «Живаге» конец никто не замечает -- ни герои, ни читатель, ни сам автор. Совсем как в «Икаре» у Брейгеля: полотно восемь-насемь, куча народу, зверей, птиц, все чем-то заняты, краски, солнце... А на этом фоне, на заднем плане происходит трагедия эпических масштабов, от которой видна лишь ножка, высунутая из воды.Вот и здесь так. Конец угасает медленно и незаметно, пустяково и неожиданно, совсем как в жизни. Вроде всё разрешилось (главный герой помер, если кто не дочитал), а вроде и нет. Такое щемящее чувство... Какая-то Таня в конце, которую и не помнишь вовсе, -- да и зачем она? ведь уже была Лара... Но Таня есть -- когда-то Лара, теперь Таня, это всё одна и та же жизнь, которую никак не удаётся начать с чистого листа, всё лишь продолжается, только с меньшей амплитудой, не голосом, а отголосками, пока не затухает совсем...
Поэтому те, кто ещё ничего не сделал, постарайтесь, пожалуйста, всё сделать правильно с первого раза. Это очень важно. А те, кто уже что-то сделал, извините, не знаю даже, что вам посоветовать.
(Это было о смерти. И о любви немножко тоже).
